Крикошетом

Напиши мне хотя бы пару слов, дай знать. Ты мне нужен...

омэгэ, сегодня мои мысли весь вечер принадлежат тебе, демон прошлого, даже не знаю, с чего вдруг ты меня одолел. Бродить в одиночестве души и беспрестанно думать, вспоминать и вскрывать старые шрамы, вновь и вновь упиваясь болью от моментов, которые не вернуть. И некому погладить по голове со словами: "Ничего, деточка, это временно. Все временно в этом мире". Придется самой,как вегда, но я смогу, я сильная. По крайней мере, я пытаюсь в это верить в... разлуке?

Возможно, было бы гораздо легче жить, если бы меня кто-то взялся перепрошить. Перевернутый мозг в мусорное ведро, депрессию в топку, вставим оптимистическое ядро. Надо ли изничтожать свободолюбия чип? Мастер сам знает, он выберет нужный и скучный тип. Кто говорит, мол, надо остепениться, детей нежно-сладеньких завести или просто жениться. А я не хочу. Программа дала сбой. В разврат вгоняю или в краску, пользование тобой милая в сущности вещь, играю-повелеваю, вцепляюсь под кожу как клещ. Будучи друг для друга амфетаминами, алмазными стражами, разврата дельфинами, пожирали мозги, нерв окончания, ну и сердца, неминуемо вечно ожидая конца. Так может, всех-всех людей запрограммируем, определим алгоритм, закодируем. Люди-машины, зато все по книжкам, Свет и Любовь распределим по умишкам. Ненастоящее, фальшь и синтетика? Зато без печали и ложной патетики…

Вчера мы разговаривали. Я не умею рассказывать сказки на ночь, потому предпочла читать свои глупости (эту, и эту, и эту…). Вышел забавный диалог:

— Это все посвящено одному и тому же человеку?
— Да.
— Нехило он в тебе воспоминаний оставил.
— Он оставил очень много боли, а я мазохистка, видимо.
— Причинить самую страшную боль лишь может тот, кто подарил больше всего счастья.
— Счастье было физическим. Боль – духовной.
— Секс без чувств это как безалкогольное пиво — вкус есть, а результат нулевой.
— Возможно, я себя обманывала. Я до сих пор не знаю, что я чувствовала к нему.
— Я понял что люблю, лишь тогда, когда начал терять этого человека.
— Уже потеряла. Но меня оскорбило, когда мне потом признались в любви... любовь это внимание, не так ли?
— Один дед мне когда-то сказал: "Когда человек любит для него цель его любви становится, идеальным". У меня такая любовь была всего лишь раз, и до сих пор не отпустила до конца.
— У меня дважды. Но не в этом случае.
— И, как понимаю, обе закончились без хэппи-энда.
— …

А что вообще может им заканчиваться?

Я пошла и купила сегодня чай.
Черный, зеленый, смесь… невзначай.
Может, я попаду в ванильный рай.
Демон, душу мою не забирай.
Не отдам добровольно ее, так и знай,
В снег ускользну, будто бы горностай.
Цепью прикована к тебе навек,
Каюсь, не демон я, лишь человек.
Обречена в бездну зла опуститься,
Милый, а может быть, я ангелица?
В сломанных крыльях таится удел,
Падшая я. Ты ж невинен и бел.
Что ж, дорогой, возносись, убегай.
Я подожду… и допью теплый чай.

"Одержимая", — вокруг с яростью кричали.
И счастливая, все прекрасно это знали.
Демон ночи к ней захаживал, наделяя темной милостью,
Дивно, сказочно ухаживал, о какой же о постылости
Может речь идти, только люди неучены:
"На костер ее, не помогут уговоры".
И сожгли, спалили заживо, загубили душу бедную,
Может, тщетно было даже, но — не волнует, ведь несветлое.
А давайте убивать всех тех, кто отходит от морали!
Счастья, радости, спокойствия никогда мы знать не знали...

Скажи. Скажи мне хоть что-нибудь, как обычно, как ты умеешь, задевая самые тонкие струны моего сердца, играя переливами настроения, меняя светлую радость на горестную тьму. Так легко обидеть, нанести удар кинжалом в самый томный момент, влить отраву в образовавшуюся рану и любоваться плодами своего труда. Ты говоришь, что я нужна тебе, просто необходима, еще бы, ведь я столь частая гостья в твоем тихом подвальчике, где на стенах развешаны всевозможные орудия пытки, а на самом видном месте старинный камень из багрового камня. Удобный цвет, не видно капель крови. Ты всегда был практичным, сколько я тебя знаю. Плеть. Дыба. Испанский сапог… Мы пробовали все, вернее, пробовала я, а ты наблюдал с интересом, порою с ноткой сочувствия, но эту эмоцию так легко придушить, зная, что перед тобой человек, преклоняющийся перед болью. Это твое мнение, мое, да и других тоже, чего уж скрывать. Я вижу свои руки, покрытые множеством ран, старых и еще свежих, колотых и резаных, и предпочла бы, чтобы ими было усеяно все тело, но не сердце. В моей груди бьется сплошной шрам, и это не доставляет мне радости. Мне вообще ничего не доставляет радости и других эмоций тоже, кроме боли. Вперед, мой незабвенный, покажи, на что ты способен, прояви свой недюжинный талант, подбирая те самые слова, словно искусный любовник, романтичный возлюбленный, отъявленный льстец. Но только речи твои, напротив, приносят скорбь и горечь, вызывая слезы на душе и каменную маску на лице. Иногда мне кажется, что уже невозможно сделать больнее, чем есть, нереально нанести мне вред куда больший, чем есть, я отдалила тебя от себя настолько смогла, но ты поджидаешь момент и вновь бросаешься на меня с клинком наперевес, словно скорпион с ядовитым жалом. Унизить меня боле невозможно, но интуиция твердит, что все это цветочки, и мне страшно оттого, что мне могу представить себе, каков будет урожай. А может, оно и к лучшему, и в день, когда ты вскроешь мой бьющийся шрам, оттуда хлынет последняя кровь, пополам с остатками жизни. Не будет боли, страдания, и я с уверенностью смогу сказать, что мертва душой.

Мой дорогой, мой самый милый, в тоске я тихо извожусь, в печали тягостной и серой я тающей свечой кажусь. Лежит на сердце, непреклонен суровый, тягостный мой груз, в тумане все, и не прикован судьбы моей пиковый туз. Да, я сама во всем повинна, сто раз себя я прокляла, тяжелый вечер, пьяный, винный, я в грех, распутство увлекла. Души метанья и побеги считать устала, и, поверь, определенности малейшей открою с радостию дверь. И, одолев все расстоянья, разбив преграды в пух и прах, я буду биться без награды, пусть потерплю и полный крах. С уныньем заплетая косы, я твой малейший взгляд ловлю, в отчаянье, — крайности тоже — слепо тебя боготворю. Отдаться вновь рукам манящим, уткнуться в сильное плечо, предел всех-всех моих желаний, мечтаю страстно, горячо. Почувствовать заботу, ласку, изведать единенье душ, но тщетно, сокрушаюсь снова, размазав по щекам всю тушь. Я трепетной могу быть, страстной, Джульетта, что Ромео ждет, но, размягчив, стану ужасной, любовь я обращаю в лед. Такая женская природа, коварна я и нечутка, лишь только смерть моя поможет, молю, пусть будет та кратка.

Не из-за тебя ни в коем случае. Но спасибо за цветы...

Темный ангел спустился с ночных небес, и его аспидные крылья трепетали на прохладном ветру. Улыбка была соблазняющей, в очах горел темный огонь, в руках же его были девять роз. "Послушай, милая, — молвил он, и речи его лились из уст божественным нектаром, сладчайшим медом, лакомым шоколадом. — Послушай, милая, прими этот дар, цветы, преподношенные небожителями, в знак твоей красы, внешней и внутренней".

Взыграла во мне гордыня, пробудилось женское тщеславие, поддалась я искушению темному, беспросветному. Вдохнула я аромат первой розы, и накатила на меня слабость безмерная, слабость вечная, безграничная, размякло мое тело и душа, охватила мягкость мои члены, пропитала безвольность мои мысли, угнетая независимость, растапливая силу. То был цветок Слабости.

Прикоснулась я губами ко второй розе, и наполнило мою душу смятение, ум встревожился, пальчики задрожали, как у скрипача при игре, все во мне переполошилось, вытряслось и улетучилось, ибо перешла я от цветка Смятения к цветку Печали. Тотчас облекла меня грусть тихая, грусть нежная, но нетленная, проникая в потаенные глубины души, тихо наполняя собой всю мою сущность доверху. Вздохнула я горестно, улыбнулась нерадостно и дотронулась до лепестка следующей розы. Тут же овладел мною страх дикий, страх необузданный, вывернул наизнанку душу всю, измолол и чувства яростно, подчинил и мысли бешено, завоевал меня полностью, унес сердце в пятки, что зубы сами начали выбивать чечетку, а волнение стало нестерпимым. Дернулась я нервно, судорожно, да лихорадочно отвернулась от цветка Страха.

Резануло меня словно ножом по самому сердцу, да так долговременно, что самой противно стало, тяготила меня мука необъяснимая, волочащая, раздирающая, словно кожу заживо снимали вновь и вновь. Издался из груди моей протяжный вой, и втянула я аромат другого дара Флоры, не цветка Мучения. Разбило мне душу на тысячу осколков, побежала из очей кровь алая, все терзания во сто крат увеличились, став непереносимыми, нестерпимыми, невозможными. Будто разбивали меня без устали, сокрушали в порошок, полосовали нещадно, наносили удары жестокие, бессердечные, изуверские. Это цветок Боли возымел надо мной свое действо.

Приняла я тогда розу Слез, и полились они по моим щекам щедро да обильно, оставляя в душе обид, а на сердце шрамы, наполняя душу жалостью и беззащитностью, унижая всячески и успокаивая в бессилии, изводя суть мою, втаптывая ее в грязь с корнем. В рыданиях обратилась я к следующей розе, и это оказался цветок Тоски. Объяла меня кручина безбрежная, неоглядная, нескончаемая. Будто оборвалась душа во мне, чувства же висели на тонкой струнке, дотронься до которой, и все прервется, сломается, рассыплется навеки. Горечь преисполнила меня, отравляя своим привкусом мысли, скрежет зубовный заставлял слух мой страдать, а сердце было едва живо под гнетом цветка Тоски.

Коснулась я последней розы, и выжгло каленым железом все мои горести, спалило и мысли мои, испепелило ретивое, убило помыслы, умертвило деяния. Погублен мой дух и уничтожено тело, холод и отстраненность отныне залили меня с головой, вытеснив все, что было до них, построив свой мир. Как и велел цветок Отчуждения.

Подняла взор я на темного ангела, глаза мои не выражали ничего, даритель испарился уже давно, но я в нем и не нуждалась, ибо мне отныне и вовеки веков принадлежал букет Одиночества.

Я стою на краю, у обрыва, у пропасти. Мне кажется, я на многое могу пойти и коренным образом изменить все, не в первый же раз. Только ноют шрамы при перепадах давления. А если земля опять будет уходить из-под ног, что тогда? Мои шипы позволяют цепляться, выживать, оставаться, не отдавая душу госпоже Боли, или хотя бы давая надежду на спасение от этой алчной сударыни. Я похожа на розу, что прекрасна издалека, но остро ранит, стоит лишь подойти поближе? Быть может. На черную розу, сгнившую заживо, завядшую в гордом одиночестве, упивающуюся восхитительной тоской и отменной, ядреной горечью. Яд не только в острых шипах, он падает со стебля, сочится с лепестков и дерзко переливается в лучах чувств. Чужих чувств, не моих. "Ты никогда не будешь счастлива, ты способна лишь на причинение боли ", — в сердцах выкрикнул последний уколотый, и, думаю, он был прав. Что можно было сделать такого, каким образом вывернуть наизнанку собственные желания и стремления, как перевернуть все с ног на голову, чтобы все вышло именно так? Хочется хорошего, стремлюсь к плохому. Мечтаю о счастье, достигаю горя, заодно щедро угостив всех поблизости. Или то ложные желания?

Отпусти меня, Неопределенность… пожалуйста…

Загибаться от одиночества, сжиматься от холода и мучиться от сиюминутного вскрытия души леденящими тисками боли, беззвучно давиться горькими слезами и безнадежно ждать хорошего конца, зная, что он все равно не наступит. Я стою на краю обрыва. Неверный шаг, и я полечу вниз либо останусь в этом до ужаса шатком положении в уверенности, что я все равно достанусь Бездне, мне уже никогда не воспарить ввысь, крылья сожжены горем, съедены черным пламенем, раздавлены тяжким бременем тоски и депрессии. Милый мой, возьми мою темную кровь, выпей всю до последней капли, хрусти косточками сколько пожелаешь и растаптывай душу вдребезги, это все неважно. Порой мне кажется, что у меня зудит под лопатками, и оттуда начинают пробиваться маленькие пушистые крылышки, но это не так, лишь привычно ломят обгоревшие отростки былого величия. А хочется шагнуть — и к звездам. Не бывать такому никогда. Боюсь бездны. Боюсь падать. Боюсь вечного студеного презрения тех, кто мне дорог. Но надо, иначе никак. Одна нога уже занесена над пропастью, еще немного, и там же окажется другая, а у меня не отрастут крылья за мгновение, не появятся по мановению волшебной палочки, и уж тем более, меня не подхватит пегас чтобы унести в страну счастия. Будем погибать в изумляющих беспроглядных тонах серебряных масок, шуршащих вуалей и ярко-трагического грима, создавая спектакль из падения, постановку из гибели, драму из дешевой комедии. Я — лживый театр из одного актера, низменный и гнусный, патетично вскликивающий о чем-то благородном и светлом, что на самом деле чуждо, враждебно моей природе. Беги прочь, насладившись фальшивым концертом, забудь все, что я наговорила, мед речей так елеен и не истинен, выдерни корни привязанности ко мне из своего сердца, все до единого. Давай же, не пытайся ослушаться, кара будет жестокой и изуверской, она не забудется никогда и навеки выжжет на твоем сердце кровоточащую надпись "Искренности нет". Беги, милый… А кто из вас мой милый?

А что бы Вы выбрали, неизведанную Душу или обольстительное Тело? Я предпочту алчно прибрать к рукам все, ага.

Холодно, и я лежу на диване, закутанная в пушистый леопардовый плед как гусеничка в коконе. Бабочкою мне вовек не стать, у меня мятный рот и луковые руки, а в шкафу висит красная юбка с черными кружевами, и никак не дождется от меня приглашения обвить тело, потому что я сама никуда не хожу, пригласите меня в театр или в филармонию. А еще лучше — в кровать, но без ничьей гнусной компании, а со спокойным одиночеством и возможностью выспаться, которую я размениваю то на нервы, то на работу, то на еще тысячу совершенно никчемных, если разобраться, причин. И канкан в исполнении Ванессы Мэй вместо веселья навевает на меня еще большую тоску по неизвестно чему, нет-нет, она не задирает ноги предо мной, я просто слушаю музыку. В раздел приятного, кстати, входят цветы, а фантазия сейчас спит в какой-то дальней спаленке, буржуйка. И сама я наверное тоже сплю, поэтому пишу бред этот. Вот. Читай, Вовка, на здоровье, а я пойду, помечтаю. Дорисую картинку про вампира категории "ооо" в истрепанном мозге.

Брешь заделать несусветную,
Заслонить стальной коробкою
Ну а прорезь же конкретную
Залепить бумажной пробкою.
Создавать защиты тонкие,
Стены ткать из шелка алого,
Что нам чьи-то слова громкие,
Нам достаточно и малого.
Я наперекор моралям всем
Коротаю век с бесстыдностью.
Иссушаюсь, может быть совсем
Исчезаю с очевидностью.
Прилипаю и цепляюсь я
Хуже в бане обитающих.
И нисколько не стесняюсь я
Избегать и впрямь влюбляющих
Всех опасных милых фразочек,
Брать тепло под видом страждущей
Примерять так много масочек,
В "счастье" быть, оставшись жаждущей

Я сижу и размышляю, что я кажется должна летать и радоваться, а к душе моей привязали свинцовый якорь, что неуклонно тянет на дно, вызывая желание зарыться с головой в вязкий ил. Я целую тебя, вбирая соленый арахис твоей кожи и слизываю прозрачные слезинки пота с щек, и чувствую при этом холод. Температура моего тела неуклонно стремится к нулю, я жар души моей давно гордо отрицателен, о чем я говорю?

Я сижу и смотрю на свою изменяемую сущность, способную быть всеми цветами радуги одновременно, но в последнее время она чернее и непроницаемее воронова крыла. А мне говорят, надо прятать ее в балахоны серого цвета, чтобы не выделяться из тусклой толпы этого бесцветного мира. А мне не хочется, нет никакого желания. И даже нет мыслей о том, что моя радуга в силах кого-то поразить, а избранная темнотная беспросветность должна внушать страх и отвращение, но есть ли мне дело до других?

Я сижу и монотонно бросаю несуществующий мяч о несуществующую стену, и тот отскакивает с синтетическим звуком. Вообще-то его надо с яростью и силой кидать, меча на края, но у меня нет темперамента даже на такие простые вещицы. А я подымаю до середины и просто отпускаю, глядя, как нереальный мяч нереально скачет по нереальному полу. Как горохом об стену, так говорят. Вот это про меня. Неправильно. А раз неправильно, зачем продолжаешь, резонно спрашивают меня. Не знаю. А вы знаете?

Я хотела бы написать, что люблю тебя, встретив в жизни однажды, в мгновение, живя с мыслью, что вместе вовек нам не быть, находя в ней горча упоение. Я хотела бы написать, что люблю тебя, возлежа в твоих сладких объятиях, поцелуями бы все-все-все заменить, плотью лишь захватить восприятие. Я хотела бы написать, что люблю тебя, рассекая кокетства владения, твоим мыслям, идеям послушно вторить, верить в наши с тобой заблуждения. Я хотела бы написать, что люблю тебя, все часы скоротав разговорами, смысл искать, словоблудствовать тщетно в пыли, друг для друга быть первыми, скорыми. Я хотела бы написать, что люблю тебя, обратившись к фантому, видению, но не буду, бессмысленно, я надежды хочу совершить зверское убиение.

________________________________________________________
Забавно, по второму разу прочтения за ритмом и рифмой мне стало еще сложнее уследить. Так что лучше не читайте, а то опять будете меня материть.

Я проживаю в ледяном замке, хладом живу, облекаюсь я в рамки. А в голове все кружатся метели, чувство во льду обомрет и в неделю. Да, я меняюсь, узоры снежинки все мне к лицу, как прекрасная льдинка. Вьюгою скрою все размышленья, в снеге зарою я сердца стремленья. Дикий буран уволок мою душу, я же от стужи все ваше порушу — пыл притушу, погашу все влеченья и равнодушно убью тяготенья. Я безучастная, зим повелитель, я неживая, я хлада властитель.

Когда солнце вдоволь наласкает кожу, делая ее еще темнее и обогащеннее разными элементами, тело охватывает приятная истома и слабость, а ноги ни капельки не хотят никуда идти, и каждый шаг делается с усилием воли. Он именно тогда и догнал нас, улыбчивый и довольный, заговоривший сначала на черногорском, но потом легко перейдя на русскую мову. Я не запомнила даже имени, они у них такие странные, зато эти молнии, стрелы, летевшие из глаз, прожгли и без того прожаренную лучами девичью грудь, смутили душу и заставили отвести глаза от теплых ореховых очей. Руки, внезапно оказавшиеся на моих плечах, поразили меня по-своему, ведь у каждого человека какие-то свои, особые десницы. В эти хотелось уткнуться и заплакать. Просто так, выплакаться и облегчить душу, пролить слезы "за жизнь". Нельзя меня обнимать. "Ты вся в морской соли", — сказал он, рачительно счищая с моих плеч седые разводы. А эти темные волосы так и жаждали заботливых женских пальцев, что распрямили бы спутанные не высохшие до конца пряди. Нельзя греть меня в своих лучах и дарить незаслуженное тепло. "У тебя красивые волосы", — эта фраза рассмешила меня, ведь он прочел мои мысли, и занялся тем же, но во сто крат ласковее. Я так не умею, я ни капли не нежная, напротив, холодное существо с грубой толстой оболочкой. Нельзя улыбаться мне с такой надеждой. "Откуда ты?", — спросил он, гладя мои руки и не позволяя ничего лишнего. Я промолчала, вглядываясь в черты лица, фигуру и жалея античных скульпторов — у них не было достойного натурщика для изваяний богов. Нельзя с упоением разглядывать мои пальцы, восторгаясь их формой. "Я найду тебя", — решительно произнес он, и небо могло позавидовать бы его уверенности. Напрасно. Даже когда я со слезами на глазах смотрела на простирающиеся древние малахитовые леса, огромные разноцветные горы и многочисленные хрустальные озера, моля: "Пожалуйста, появись здесь хоть что-нибудь, что в силах задержать меня в этом райском уголке", ничего не было. И это естественно. Нельзя быть таким красивым, нельзя собственнически меня касаться и безнаказанно вселять чувство защищенности и спокойствия. Сколько всего нельзя. А может, во всем виновато палящее солнце Черногории?
Заметка на полях: Впервые я осознала, что мне незачем возвращаться, в России холодно, сама она меня не согреет, а из людей никто не ждет. Единственный человек, что в силах спасти от мерзлоты, живет далеко-далеко, и мы давно решили, что не будем играть в Ромео и Джульетту — стремленья юности нам не к лицу. Кто я здесь, зачем? Ответа нет. Наверное, мне просто нельзя быть.