Крикошетом

Белые вихри обрывков пионов
Терзает меня медуза горгона,
Я чувствую тело, душа каменеет,
Не хмыкайте, мол, это дева взрослеет.
Персей мой запутался в ариадновых нитях,
Настал апогей, отвернитесь, уйдите.
Вдох-выдох, еще одно изваяние в зале
К чему все походы за священным Граалем,
Бежишь за далекой туманной мечтою,
Ночных Одалисок лишь видишь с собою,
Мечтаешь и грезишь о славе героя,
Не видишь всех тех, кто здесь, рядом с тобою,
О, мой устремленный, будь счастлив в тех странах,
А я застываю засим истуканом.
Кто знает, вдруг стану внезапно Богиней,
Хотя ни к чему, в одиночестве иней,
А также бураны, метели и стужи,
Мой милый, ты очень и очень мне нужен…
Когда же придешь, после страсти и стонов
Закружатся белые вихри пионов.

Когда играют некоторые песни, образы разумом овладевают, порою молю мысленно: "Исчезни!", порой подчиняюсь, тихо страдаю. Быть может, мне стоило быть героиней романа, вздыхать на пожелтевших страницах, не жить в сером липком тумане обмана, не узнавать тебя в скучных бесцветных лицах. Привыкшая быть королевой, звездою, это в порядке особенной быть, в кровавых слезах идти за тобою, по горной реке, по порогам плыть, какая романтика, право. Угрюмо щелкаю зажигалкой, никто и не скажет "браво". Как дерзко и жалко весталкой существовать, идя вопреки, непонятно зачем, мы — абсолютные моряки, плывем по морю проблем. Ты много думаешь и размышляешь, но тщетно, к чертям все старанья, а ситуацию вновь усложняешь, икс сотое бьет ожиданье. А я, в свою очередь, уливаюсь слезами, терзанием поголовным; вперед, бригантина, ведь я так пытаюсь наш курс сделать более ровным. Безмерное море боли, прими в жертву всю мою кровь, баста одиночества соли, сведи корабли наши вновь.

Легко вскрываются старые раны, легко гноятся вновь эти шрамы, лечу, зажмурившись, в поднебесье, пою, кричу я все ту же песню... Наверное, милый, не быть мне птицей, веселой, легкой, не становиться, мне нет покоя от беглой тени, от нежной дымки, от сновидений. По лестнице мертвых богов подымаюсь, в грехах и желаниях упрямо не каюсь, плыву в корабле из ореха скорлупки, несусь в черепяной бабко-ежкиной ступке. Побеги мои поросли васильками, недуманье — мыслями, молчанье — речами. А чувства мои что бурлящие реки, преодолеть, переплыть, и навеки прижаться, смешать наши прелые вены, но грезы мои разобьются о стены. Что ставишь ты с терпким ослиным упорством, как будто меж нами все единоборством. А я, наркоман, и за порцию боли готова сломать, растоптать свою долю. Отречься, разбиться — нет анестезии, о боги, пошлите же мне амнезию!..

зы. Мне упорно кажется, что на этой фотографии истинная я. В этот момент. С какой стороны, угадаете?

( загадка )

Вчера мы разговаривали. Я не умею рассказывать сказки на ночь, потому предпочла читать свои глупости (эту, и эту, и эту…). Вышел забавный диалог:

— Это все посвящено одному и тому же человеку?
— Да.
— Нехило он в тебе воспоминаний оставил.
— Он оставил очень много боли, а я мазохистка, видимо.
— Причинить самую страшную боль лишь может тот, кто подарил больше всего счастья.
— Счастье было физическим. Боль – духовной.
— Секс без чувств это как безалкогольное пиво — вкус есть, а результат нулевой.
— Возможно, я себя обманывала. Я до сих пор не знаю, что я чувствовала к нему.
— Я понял что люблю, лишь тогда, когда начал терять этого человека.
— Уже потеряла. Но меня оскорбило, когда мне потом признались в любви... любовь это внимание, не так ли?
— Один дед мне когда-то сказал: "Когда человек любит для него цель его любви становится, идеальным". У меня такая любовь была всего лишь раз, и до сих пор не отпустила до конца.
— У меня дважды. Но не в этом случае.
— И, как понимаю, обе закончились без хэппи-энда.
— …

А что вообще может им заканчиваться?

Я пошла и купила сегодня чай.
Черный, зеленый, смесь… невзначай.
Может, я попаду в ванильный рай.
Демон, душу мою не забирай.
Не отдам добровольно ее, так и знай,
В снег ускользну, будто бы горностай.
Цепью прикована к тебе навек,
Каюсь, не демон я, лишь человек.
Обречена в бездну зла опуститься,
Милый, а может быть, я ангелица?
В сломанных крыльях таится удел,
Падшая я. Ты ж невинен и бел.
Что ж, дорогой, возносись, убегай.
Я подожду… и допью теплый чай.

Не твои, чужие руки
Тонкий стан мой обнимают.
Не твои, чужие губы
Поцелуи вновь срывают.
Вновь и вновь я слышу четко
Иноземные признанья,
Что они же мне приносят,
Кроме разочарованья?
Не твои подарки вижу,
Не твои цветы купаю,
Не твое, чужое только
В этой жизни я познаю.
Не твое плечо поддержит
В сложный час, минуту боли,
Не твое прикосновенье
вмиг лишит железной воли.
Не твое… а впрочем, что же
Я пытаюсь оправдаться,
Ты же знаешь, сладкий, тоже,
Не твое, нам не отдаться…

Я испаряюсь без сладчайших,
Неимоверно страстных нот
Во тьме сгораю и в редчайших
Ночных кошмарах строю брод.
Там я пройдусь походкой легкой,
Фантом, виденье, дама сна,
Узнать не сможешь, и, с издевкой,
Ты только спросишь, кто она.

Я предаюсь виденьям тщетно,
С улыбкой горькой признаю.
В душе же трепетно, секретно
Мечтаю, небеса молю.
И заменяю соль на коже
Прикосновеньем нежных губ,
О, знаю, слишком непохоже,
Разрушу я судьбы уступ.

Уйди, исчезни, наважденье,
Приказываю я, грожу.
И заклинаю огорченье,
Что я совсем не удержу.
Мой ласковый, мой ненаглядный,
Отрада и напасть моя,
Куда уплыл ты, беспроглядный.
Я не могу. Быть без тебя.

Ах, мой сладкий, ах, мой милый,
Мой пушистый дикий зверь,
Не возьму тебя я силой,
Не пленю венцом, поверь.
Лишь совсем немного ласки,
Интересом одари,
Расскажу тебе все сказки
И спою… не о любви.
Это чувство устарело,
Не для каменных сердец,
Идеальное лишь тело,
А душе пришел конец.
Не рычи, мой драгоценный,
Не сбегай в свой темный лес,
Поцелуй свой совершенный
Подари в стране чудес.
Не прошу тебя я боле,
И смиренно тихо жду,
Отдалась железной воле.
Все желания сожгу,
А с истерзанной душою,
Обитать лишь не могу.
Упустить очаг семейный,
Ухватив тебя за хвост,
Зверь любимый, мой лилейный,
Не жалею, строю мост,
Не притягивай безмерно,
Коль убить потом решил,
Будь честнее, это верно,
Иль меня ты погубил.

з.ы. Не кажется ли вам, что меня нельзя оставлять в одиночестве? ) Сразу бред начинается...

"Одержимая", — вокруг с яростью кричали.
И счастливая, все прекрасно это знали.
Демон ночи к ней захаживал, наделяя темной милостью,
Дивно, сказочно ухаживал, о какой же о постылости
Может речь идти, только люди неучены:
"На костер ее, не помогут уговоры".
И сожгли, спалили заживо, загубили душу бедную,
Может, тщетно было даже, но — не волнует, ведь несветлое.
А давайте убивать всех тех, кто отходит от морали!
Счастья, радости, спокойствия никогда мы знать не знали...

Мой дорогой, мой самый милый, в тоске я тихо извожусь, в печали тягостной и серой я тающей свечой кажусь. Лежит на сердце, непреклонен суровый, тягостный мой груз, в тумане все, и не прикован судьбы моей пиковый туз. Да, я сама во всем повинна, сто раз себя я прокляла, тяжелый вечер, пьяный, винный, я в грех, распутство увлекла. Души метанья и побеги считать устала, и, поверь, определенности малейшей открою с радостию дверь. И, одолев все расстоянья, разбив преграды в пух и прах, я буду биться без награды, пусть потерплю и полный крах. С уныньем заплетая косы, я твой малейший взгляд ловлю, в отчаянье, — крайности тоже — слепо тебя боготворю. Отдаться вновь рукам манящим, уткнуться в сильное плечо, предел всех-всех моих желаний, мечтаю страстно, горячо. Почувствовать заботу, ласку, изведать единенье душ, но тщетно, сокрушаюсь снова, размазав по щекам всю тушь. Я трепетной могу быть, страстной, Джульетта, что Ромео ждет, но, размягчив, стану ужасной, любовь я обращаю в лед. Такая женская природа, коварна я и нечутка, лишь только смерть моя поможет, молю, пусть будет та кратка.

Ты меня режешь булатным ножом,
"Дитятко, чувства твои подожжем?".
В тело вонзается острый шип боли,
Колешь меня, натираешь мозоли.
Пряником дразнишь и манишь меня,
Хлещешь кнутом ненарочно, любя.
А остаются ужасные шрамы —
Не обнаружил ты как всегда драмы.
Рву с корнем все, убиваю, крушу,
Мучаюсь зря, нас двоих поношу.
Сентиментальность, та чертова слабость,
Что тебе, милый, так бешено в радость.
Жуткий мучитель, жестокий и злой,
Часто смеешься над всем… надо мной.
От всего этого дико устала,
Жестко, без устали вгоняешь мне жало.
Освободиться от страсти, влеченья
Ненависть — выход ли из положенья?

Бесконечно соблазненная, ты прекрасно это знаешь, искушенью обреченная, днем и ночью ты страдаешь. В цепи этики закована, соблюдав морали явственно, ты была бы арестована, сокрушив тюрьму безнравственно. Впасть в соблазн бурно, неистово отвечать на предложения, приступить с листочка чистого, окровавить все вторжения. Ощущать десницы нежные на девичьем нежном теле, ласки получать неснежные, укрываться от метели. Слушать реченьки елейные дьявола не совестливо, мы не барышни кисейные, не зазорно, не брезгливо. Ты идешь к магниту яркому, отрекаясь от воззрения, ты летишь к камину жаркому, словно не боясь горения. Посему и осужденная, неизбежная преступница, и в темнице заключенная, ты боишься, ведь отступница, любишь сладкие мучения, инквизиции мытарство, сладострастные томления, это ль истинное царство? Мысли темные, порочные безгранично истязают, связи темные, но прочные… никогда те не растают.

Ты думаешь, я так смогу? Без губ и без теплых объятий. Ты думаешь, я не умру? Под гнетом всех зимних проклятий. Послушай, мой милый, я жду, и, зябко укутавшись в пледе, минуты у сна украду, отдавшись неистовой неге. Послушай, мой милый, я пас столь долго стоять на распутье, ты времени дал ровно час, не знаю я, не обессудьте. Ты знаешь, мой сладкий, поверь, противиться яду не в силах, желанья свои поумерь, мы в пропасти, двое бескрылых. И помнишь ты, мой дорогой, что я не отлита из стали, решительный дождь проливной, нам страх побороть не пора ли? Пытливость присуща вдвойне, я жажду тех новых открытий, что пользу приносят не мне, но нам, этих чудо-событий. Должна ль отказаться от чар, что резво меня овевают, несущим в себе лед и жар, те временно жизнь мне спасают. И в жертву покров принести, копеечную оболочку, смогу ли себя так спасти, срывая все по лепесточку? Смогу ли за ангелов быть, и демонам не поддаваться, мне искусом нечего крыть, как долго смогу продержаться? И гордость воспитанная, и гордость страдает и плачет, любая победа моя легко прорастет неудачей. Не в силах я выбрать сама, и ты это хорошо знаешь, я мечусь в тумане, слова? Мне кажется, ты вдохновляешь.

А что бы Вы выбрали, неизведанную Душу или обольстительное Тело? Я предпочту алчно прибрать к рукам все, ага.

Небо, как мне хорошо, безмерно, бездумно хорошо… Я вскрываю твои вены и упиваюсь твоим золотистым тягучим медом, я греюсь и даже верю, что все будет замечательно, темные мысли испаряются в никуда, оставляя воздушно-радостную невесомость и чистое ничем не замутненное счастье. Я лежу в объятиях, которые заменяют мне все, и блаженствую, не думая ни о чем. Легко извлекаемые жар и пыл согревают меня всю до мозга костей, оставляют на коже влажные следы поцелуев, а уши очаровывают мягкими переливами речи. Сколько светлых ощущений я получаю просто так, ни за что, и все храню, складываю в свою необъятную копилку приятных воспоминаний, где под все с тобой связанное давно занят укромный уголок. Иногда я достаю все эти сокровища и с упорством перебираю, переливаю с ладони на ладонь, иногда делясь с тобой, например. Как сегодня. Мы обмениваемся драгоценными жемчугами памяти — розовыми, кремовыми, голубыми, золотистыми и обсуждаем каждый перл преумножающейся коллекции. Может, нам просто нравятся эти драгоценные камни, может, мы просто заядлые коллекционеры, а может, нас прельщает хрупкость жемчужин и зыбкость их месторождений. Когда самые ценные экземпляры нашего собрания получили свою необходимую порцию внимания (а как же без нее, иначе они потускнеют и в конце концов исчезнут), мы, удовлетворенные, ложимся обратно и просто получаем удовольствие из ничего. Рождение сверхновой, появление новой жемчужины сливочного цвета. Тепло. Волшебно. Сладко. Если бы так было всегда, но так не будет, мы питаемся фабрикатами, сами подделки и перл наш сделан из суррогата.

Буря страсти рвет на части,
Убивает, жжет глаза,
Наше счастье черной масти
И беснуется гроза.
Мягкий, ласковый, душистый
Поцелуй тебе дарю,
Нежный, верный и пушистый
Водопад в сухом краю.
Острый взгляд волнует душу,
Нарушает мой покой.
Для тебя я мир порушу,
Сотворю тебе другой,
Сладкий, прянично-ирисный,
Райский белый уголок.
Что же ты такой капризный,
Милый, ты в реке промок,
Той реке, что в море тяги
Выливается, неся
И влечение, и стяги
Всех тех чувств, что скрыть нельзя.

Вот уже ночь сгущается за окном, и я в нетерпении посматриваю на часы, скоро, скоро. Замолкают голоса на улице, засыпают глупые счастливые птицы, и стрелка неуклонно приближается к двенадцати. Скоро за мной придет демон, знаете, ведь я продала душу, продала тело, все продала, чем владела когда-либо. Зачем, отчего, и сама не знаю, просто не могла удержаться. Глупо, странно, скажете вы, а я отвечу: "Нисколечко". Противостоять, желая быть побежденной, сопротивляться, мечтая быть поборотой — невозможно вечно противостоять соблазну, я всего лишь человек, не боле. Ему не нужна моя личность, не нужна я сама, и душа бессмертная ему не нужна тоже, зачем кому-то охладелые куски гранита и черствые замшелые корки? Я тону в океане своих же чувств, иссекаемых из меня искр, чувствуя себя огнивом, и сгораю дотла вновь и вновь, ловя на себе жаждущие взгляды. Ты погружаешь меня все глубже и глубже в пропасть, из которой еще никто не возвращался, в черную дыру прегрешения. Я смотрю в глаза, созданные самой Ночью, и задыхаюсь от влечения, захлебываюсь коктейлем эмоций и приникаю к безукоризненной коже, словно к иконе, свершая культ, устраивая богохульство. "Амадео", — ласково зову тебя, и ты отвечаешь мне тысячей комплиментов, сотней ласковых прозвищ, не называя моего имени. Что нужно тебе, дорогой? Ничего, отвечаешь ты, лишь наслаждение. Так нельзя, но важно ли что-то в сумерках и сгущающейся тьмы, во время его власти? Я кричу и призываю, умоляю о пощаде, но все без толку, и нам это известно. Просто так не достается ничего, и час расплаты близится неумолимо. Какой? Чем придется заплатить? Почему ты молчишь, Амадео, почему отрицаешь возмездие? Ты дитя Мрака, тебе не будет ничего, а я понесу кару за нас двоих. И чем дольше мы видимся, чем больше я тону в бездне, тем больше уверена, что понесу наказание за обоих с радостью. Твои волосы становятся все длиннее, и в них ты вбираешь мои чувства, иссушая меня до дна, но наполняя негой. Наслаждение. Ты живешь им и ради него, вот твоя истинная любовь. Мои руки бегают по твоей бледной коже как маленькие проворные паучки, отдавая тепло, и ты впитываешь все, как цветок, который солнце щедро одаривает лучами. Амадео, ты вбираешь в себя саму меня, я растворяюсь во тьме, расцветаю пламенным цветком и слышу крики, с опозданием понимая, что они исторгаются их моего горла. Скоро меня не будет совсем, я уже становлюсь все меньше и меньше, молодею день ото дня, и когда-нибудь последние частицы меня будут поглощены тобой, отданы в жертву Наслаждению. Я отдала себя всю тебе, Амадео, а ты растягиваешь кушанье, получая неописуемое удовольствие. Ты смакуешь, затягиваешь, упиваешься, и эта игра нравится тебе все больше и больше, огонь в твоих глазах начинает казаться пожаром, стихийным бедствием, всепоглощающим пламенем. Череда поцелуев, то нежных, как касание меха, то горячих и требующих, подчиняющих себе в исступлении, лишает разума и рассудка, а мыслимые и немыслимые интонации голоса дурманят и гипнотизируют. Амадео, мечта моя, бог и раб одновременно. Не жалею, ни капли не жалею себя самой, с радостью испаряюсь понемногу, отдаю свою сущность тебе на вечное владение, я знаю твое истинное имя, как бы ты ни скрывал его от меня, я постепенно становлюсь твоей сутью, срываю твои многочисленные маски, сколупываю все бутафорские личины, ведь ты Асмодей, демон роскоши и разврата. И с неземным восторгом, щенячьим воодушевлением продолжаю обманываться вновь и вновь. Мой Амадео…

Кажется, меня это делает бесхребетной... на некоторое время

Губы пьянящие, губы манящие, их поцелуи, столь остро горящие, сладкий, дурманящий кожи атлас, крылья ночные утаили нас. Нега, блаженство, подряд упоение — это ли есть привязь, цепь увлечения? Птицам небесным не жизнь в златых клетках, только б летать, щебетать на всех ветках. Мы не глупее, в чем я сомневаюсь, чаю, колеблюсь, считаю, ломаюсь. И с беспокойством, а вдруг, западня, прямо в капкан направляют меня, с радостью мчусь, соблазняюсь приманкою, все забываю, становлюсь куртизанкою. Патока, мед, мармелад и нуга — сладок кусок нашего пирога. Сети из сахара, силки зефирные, невод конфетный и связи эфирные. Темные очи, кофейный язык, пятиться и отступать не привык. Чайно отчаянно, неосязаемо, вновь упиваться и вновь… нескончаемо. Мощный наркотик, он без отречения, вдруг, мы не сможем, и нет нам лечения, день ото дня все крепчает привязанность, это зависимость, подневольность, обязанность. Путы не мне, я боюсь кабалы, рабства оковы мне дико страшны. Уговори, коли нужно, солги, что ерунда, это страсти мои.

Долги надо возврашать, верно? Пусть позже...

Всклоченные волосы, горящие очи, вот безрассудность, бессонные ночи. Голова кружится, все вокруг вертится, даже не верится, мир вокруг чертится. Руки мелькают и тело в конвульсиях, все на пределе, нет смысла в эмульсиях. Сладкая дымка, короткое счастие, интрига, секрет, к нашей тайне причастие. Призрак тепла, ощущать длань на талии, не вспоминать о чуднóй аномалии. В бездну нырнуть, с головой распроститься и в сладостных грезах легко раствориться и снова и снова, трепыхая ресницами, сдерживать крик, сотрясая косицами. Вздрагивать чутко от прикосновения, чувствовать, быть для тебя наслаждением. Греться и прямо в идеальных объятиях обвить в ответ, обострить восприятие. Вновь испытать все блаженство, усладу и этот коктейль побил пина-коладу и долго лежать, ни о чем и не думая, лишь отдыхать от грешного безумия. Слов не находится, мысли смываются, ну, не сердись, ты же знаешь, мне нравится...

Знаешь, это, наверно, неправильно. Знаешь, это, наверно, немыслимо. Отрекаемся мы неприкаянно, отступаем мы целочисленно. То не выход и не решение, незначительный приступ наш слабости, означает ли он подавление, иль мы просто погрязли в усталости? Богадельню себе мы устроили, счастье заменив силикатами, и проблемы свои все утроили бесконечно нелепыми тратами. Может, это не глупо — надеяться? Может быть, так и надо — настроиться? И тогда, стоит только увериться, сразу жизнь шоколадом покроется. А пока мы в оцепенении, темной ноченьки дожидаемся, во взаимном мы обрамлении так от стужи отогреваемся. И когда холода все рассеются, унесутся в чужие нам местности, отрастут ваши крылья, развеются, разовьются… прощайте, окрестности. Пожелаю от сердца удачи вам, пожелаю блаженства и счастия. Защитит вас бессмертной фортуны храм, закрепив родовую династию. Я ж останусь в убогом пристанище, буду жить не во зле и не в горе я, я смирюсь, я смирюсь с неизбежностью. Я смирюсь со своим лепрозорием.

Я играю с сосудом, где пламя трепещет. Я жива? Словно чудом, сбежала из песни. Не боюсь я ожогов, не боюсь я обжечься, только отблеск по мне необузданно плещет. Говоришь, тут серьезно? Тяжело и опасно? Горячо и темно и неистово страшно? Да кому это нужно, да кому это важно, наши танцы над пропастью, наш риск ежечасный. Я стою и упорно сжимаю десницы, и бесстыдно смотрю, и в бездвижье ресницы. Говорят, не в константности я, а в угрозе, что еще ничего, и зачахну в неврозе. Может быть, это правда, может быть, так и будет, и свобода, изменчивость, меня вместе погубят. Нет стабильности? Блеск. Постоянства нет? Чудо. Я такой родилась и такою я буду. Что ж, судите, ропщите, обмывайте все кости, сейчас счастлива я, умирайте от злости. Может, скоро восстанет, взбунтуется пламя, разобьет мой сосуд и сожжет мое знамя. Опалит, убежит, больше не обогреет, буду как альбатрос, что один гордо реет. Не боюсь, не страшусь, я предугадаю, ведь огонь мой фальшивый, синий, газовый, знаю. Надоест ему ложь, надоест лицемерье — ну что ж, до свидания, улетай по поверью.